Прививка.

Для кого-то противный, для кого-то - такой романтичный, мокрый снег был совершенно безразличен к этому городу и к этим людям. В природе царили величайшие, казалось бы, неравенство и несправедливость: снег совершенно не замечал людей, а вот они его не замечать никак не могли.
С другой стороны (и в то же время), во всём происходящем чувствовалась ненавязчивая и мудрая справедливость. Ведь снег,   не замечая людей, делал их ближе к самим себе, к собственным мирам, которые становились сосредоточеннее и уютнее. А люди совершенно не осознавали этой услуги, которую так же бессознательно оказывал им снег. Да и могли ли существовать люди и снег отдельно друг от друга? А люди ворчливо и злобно нарекали на погоду в силу многолетней привычки.
И вот так здесь перепутались равенство, неравенство, справедливость и несправедливость, что всякий, желавший разобраться в этом, становился подобен прохожему, который сбился с тротуара, лишился зрения и копошится в глубоком снегу, пытаясь ощутить твёрдую почву под ногами. Правда, среди пьяных попадались и такие. И опять было неясно: то ли по неосторожности они задумались о равенстве и неравенстве из-за того, что пьяны; то ли  были пьяны потому, что по неосторожности задумались о равенстве и неравенстве.
Люди прятались в капюшонах, отворачивали лица от ветра, стягивали воротники курток… И в этом зябком океане, в этой упрямой искренней сплочённости  против стихии им предоставлялась редкая возможность остаться один на один со своей душой. Они таились там, под немного шершавыми и лишними слоями одежды, шептали друг другу лишённые смысла, но согревающие слова – души и одежды. И как будто кто-то ещё был между ними, какой-то незаметный наблюдатель. Или этот наблюдатель и есть сам человек? И он – не душа и не одежда. Всего лишь слово.
Тогда кто же? Поймать человека…
Конечно, попытка поймать случается когда-то ещё. Такое могло бы часто случаться перед сном, в момент засыпания. Но люди этого города так устают за день, что момент засыпания, как и уютная мягкость одеяла и подушки,  ускользает от них с огромной скоростью. Мимо, мимо… Словно время этих разношерстных и разнопогодных, но таких похожих в своей озабоченной бессмысленности дней.
Конечно, попытка поймать случается когда-то ещё. Может быть, в момент занятия любовью, когда  жужжащие мысли осадком дневных дел не дают услышать истинный звук и запах тел друг друга. Но нет, мало, ещё и ещё… Чтобы вспомнить, наконец, что же такое происходит сейчас. Сейчас?
Когда запах каких-то искусственных образов прошедшего дня накладывается на образы любящих. На образы друг друга. И люди, закутанные в одежды мыслей и образов, будто в капюшоны и воротники под мокрым снегом, сверлят тоннель к пику невыносимого удовольствия.
А за ним, а мимо него – бесконечная панорама воспоминания и понимания. Нет, мало, ещё и ещё…

*      *      *
Она идёт по средней улице города. Это такая улица, где город не предстаёт во всей своей бурлящей неистовости, но и не прячется в неуютное испуганное спокойствие окраинных новостроек. Это средняя улица, которая по своему стилю ближе всего к стилю всего города.
Она отмахивается закуренной на ходу сигаретой от города и от ветреной энергии проходящих мимо людей. Средних людей средней улицы города. Наверное, этим людям известно всё, что неизвестно ей. Поэтому они могут позволить себе двигаться с таким серьёзным видом навстречу друг другу по своим средним делам.
Они могут позволить себе не замечать её и не замечать друг друга. Они знают…
И она тоже делает вид, будто знает и устремлена сейчас по своим средним делам. Да почти так оно и есть, если не считать того, что по делам идёт её зомби-часть. Все дела неизбежно сделаются и проблемы решатся - деваться им больше некуда. Тело пойдёт, выполнит ряд хорошо заученных движений. И всё с лёгкостью забудется, словно страшно сложный, но успешно сданный экзамен, который суждено сдать всем.
Да так оно и есть. Никто ничего не заметит – главное, отмахнуться от сомнений сигаретой, отмахнуться от лиц.
Сигарета не гаснет на ветру, не боится мокрого снега. Всё связано воедино, и снежинки это чувствуют – летят мимо огонька. Сигарета хорошо чувствует настроение своей хозяйки. Когда той всё равно, погаснет сигарета или нет, - сигарете нет никакого смысла гаснуть.
Её зомби-часть держится так уверенно и непринуждённо, подыгрывая стилю потока, старательно укутывает душу.

*      *      *
Знакомая, но такая неуютная и чужая комната выплывает из ничего, как будто из детского сна. И от этого она кажется чуть-чуть уютной и своей. Но это не дом. Детский сон выбрасывает тебя под тёплую защиту дома… Это было лишь короткое пьяное забытье, после которого вернулись знакомые предметы вместе со знакомой внутренней пустотой.
Это раз и навсегда утерянное ощущение детского пробуждения дома. Навсегда?... Сейчас даже мысль о пробуждении, как и понимание того, что ничего не бывает навсегда, была утеряна навсегда.
Это был короткий промежуток, душевное ущелье, которое нужно было перепрыгнуть в несколько мгновений-движений.
В комнате были вещи, люди и продолжение спиртного. Сонное забытьё пришло, как водится, незаметно, за пределами времени – чтобы затем упасть на душу этим каменным, пустым, гадким возвращением.
В комнате сидели две подруги… это понятно, читаемо, просто… Ещё двое парней. Тот, что повыше, с серым интеллигентным лицом – как будто парень одной из подруг. Второй – небольшого роста, светлый и коротко стриженный – просто так приглашённый общий знакомый.
На маленьком столе – остатки пищи трудноотделимо смешались друг с другом, хотя формально лежат отдельно. Смешались в глазах и в восприятии. Было несколько видов разной пищи, а стала одна общая и целая пёстрая пища. Было много  предметов – стала одна комната, тоже целая и пёстрая… И всё на мгновение странно и интересно, а затем – снова уныло и тупо. Сознание, словно мигающая гирлянда, пляшет вниз… и ещё раз вниз…
Движения не ломают – заученные, не требующие к себе внимания. Такие же автоматические и не требующие к себе внимания слова. Только неуклюжие и больноватые. Но это проходит.
Водка неагрессивно обжигает горло – её гасит осадок сегодняшнего вечера и времени.
Вот уже мир полнее. Привычно, как будто и нет ничего необычного. Словно телевизионный фон звучат слова тех, кто близко. Да, снова звучат, не то чтобы слишком густо. Так, как будто кто-то и в чём-то ей хочет помочь. Приязненно. Для неё – неприязненно.
- Ты не спи, смотри.
- Пойдём покурим?
- Нет, я сейчас не хочу.
- Я вчера ехал с работы совсем тихо…
- У меня было так же… было так же… было…
- И как у тебя сейчас выходит?
- Минимум шестьсот.
- У меня было так же… было так же… было так же…
Стоп! А это что? Переход упущен, и это не имеет значения, потому что сейчас просто само по себе происходит другое. Это происходит сейчас, потому что не может быть воспоминанием. Не может быть воспоминанием то, чего никогда не было и быть не могло. Просторная площадь, как будто в среднем по размеру знакомом городе. Тёплый майский вечер. Молодёжи немного – но все в приподнятом настроении. Все с цветами, с напитками или мороженым. И она идёт с молодым человеком, которого как будто не знает. Но знаком до боли… нет, до счастья. Худощавый и высокий, светло-каштановые волосы средней длины. Такие же светло-каштановые глаза…
Граница сна и яви - она так легка самим своим ощущением, что отвечать на вопрос, что же действительно происходит на самом деле, совсем не хочется. Граница так легка и прекрасна, что даже идей и желаний иных возникнуть не может – кроме как чувствовать то, что происходит сейчас.
Площадь окружена высокими зданиями, супермаркетами. Справа – какое-то большое культурное учреждение с белыми колоннами перед величественным входом… И сюда долетает лёгкий ветер, играет её волосами и волосами молодого человека рядом. Нет, что-то во всём этом есть не то. Слишком легко. У них в руках шоколадное мороженое… Слишком сочно… Или именно так всё и должно быть?
- Пойдём покурим?
- Можно здесь.
Сколько раз обожгло горло? Какая разница, это следующий мир. Заволакивает дымом. Всё скользит, как будто несётся на огромной скорости: и комната, и предметы, и люди. Одновременно втягивает в себя лохматая лёгкость - и  что-то неприятное и чуть тошнотворное есть в этой затягивающей мягкости…
Ощущение шепчет: лучше бы этого не было.
Но тошнотворность быстро становится привычной. Да, это знакомый, уже пройденный когда-то мир. Сейчас он имеет специфический сегодняшний вкус.
Ага, вот стало гораздо веселее и безразличнее.
И снова эти воспоминания из будущего, как будто сон на мгновение и наяву.
Хотелось бы поймать границу, да она не ловится никак.
Они с молодым человеком сидят на скамейке, на заброшенной, непроезжей улочке. Вдоль улочки – песок, стройматериалы и недостроенные дома. В руках – остатки мороженого. Разговор как будто о золотом веке русской литературы. Никто и ни от кого не ждёт ничего. Это так прекрасно… Но их лица слишком незнакомы самим себе.
… Подруги и парни весело розовеют лицами. Начинаются дурацкие и беспорядочные игры с перебрасыванием предметов по полу и по кроватям. Предметы катятся, суетятся тела, позабыв о тошнотворных границах.
Но это не те суета и веселье. Или воспоминания из будущего больше не находят себе места.
Вот она с незнакомым светлым парнем перебрасывается подушкой, он садится  на ее кровать, просто толкаются подушкой. На полу грязно: туда попадают какие-то предметы и, возможно, даже остатки пищи. В воздухе - запах тел, но его пьют с удовольствием, совсем не обжигаясь. Все заняты своей игрой, но тонко чувствуют состояние друг друга.
Вот парень оказывается всё ближе, его рука скользит вокруг подушки, дотрагиваясь до тела. Старается его изучить … Нет, так не должно быть, это лишнее, это гадко. Этот беззвучный диалог тел и душ. «Нет, не надо…» - пытается сказать она, почти что не шевеля губами. Но именно этого-то и надо.
Подушка уже осталась где-то вне, сыграла свою роль… Пьяный азарт сплетает тела. Последний контроль убегает. Острый и сладковатый стыд пронизывает всё тело, которое уже беспрепятственно изучается руками.
«Нет, не надо…» - дополняются последние штрихи. Рука парня исследует её влагалище, она незаметно опрокидывается на скомканную неопрятную постель, поднимается мятая ненадёжная юбка… Она, оказывается, была ещё в юбке.
Всё более острый и невыносимо сладкий стыд оттого, что все смотрят на неё, видят её обнажение, видят, как сдвигается полоска трусов. Подруги и второй парень с любопытством смотрят на это обнажение. Словно безнадёжно и безвозвратно рушится какая-то хрупкая стена. Этого не должно быть - но тело, душа и весь мир стали такими мягкими, что всякое сопротивление делает движения быстрее и острее… Раньше такого не случалось, и поэтому… В замедленной съёмке туманного сна она видит, как парень расстегивает ремень на брюках, удивительным образом замечает пьяное любопытство подруг… Замечает, что и второй парень всё сильнее прижимает к себе одну из них, блуждает руками по бёдрам, приподнимает платье.
Новь и вновь со всепоглощающей сладостью рушились спасительные конструкции, повторялись эти дурацкие и монотонные движения, в которых, наверное, не было ничего от любви. И казалось, что любовь  - что-то совсем слабое и незначительное по сравнению с этим острым стыдом разливающегося по всему телу открытого падения.
Все эти незначительные ласки – ничто по сравнению с тем чувством, когда краем глаза она замечает, как сидит, широко раздвинув ноги, полуобнажённая подруга, её платье приподнято выше груди. И уже в два голоса повторяют себя ритмические движения, раскачивая до пластилиновой мягкости цветной и непонятный мир.

*      *      *
Он покачивался вместе с трамваем, старался вжаться в волны его движения, чтобы становиться всё более и более незаметным. Всё более и более… Всё выглядело отвратительно изнутри, а требовалось всего лишь уснуть на пару часов. Ещё так далеко - но ничего, ничего… Лишь бы не смотреть в лица людям, чтобы и они не смотрели в его лицо.
Мысли о собственном внешнем виде кислым туманом тормозили его движение в трамвае. Избитое лицо, кровавая рана на голове, грязная одежда. Впрочем, людям было плевать (собственно говоря, они и плевали, только не в самом трамвае, а выйдя), хоть он и притягивал их внимание собственными мыслями. Ровно настолько, чтобы кто-то скользнул взглядом по опухшему лицу, вынес короткий вердикт (алкоголик? хулиган?) и вновь устремил свой взгляд в окно. В окне как-то проще. Мелькает знакомая мозаика, да и мозгу лень повторять набившие оскомину вердикты. Если мозг ещё помнит что-нибудь из того, что происходит за окном.
Но не так просто было сходу убедить в этом себя самого здесь и сейчас – в том, что людям наплевать, а у него всё будет хорошо… Всё есть хорошо.
Если бы не эта глубокая резаная рана на голове с запёкшейся кровью. Вот её бы следовало промыть и, возможно, обратиться в больницу, чтобы наложили шов… Нет, к чёрту шов и больницу. Куда деваться этой ране, в конце концов, кроме как зажить? Лучше бы вообще не трогать её, пусть она притаится в волосах так уютно и безболезненно и сама ищет удобные для себя пути заживания. Но нет, промыть всё-таки придётся, нельзя же будет несколько дней ходить с этой запёкшейся коркой крови, не помыв голову. И вот тогда снова пронзительная электрическая боль будет простреливать мозг до искорок в глазах. Искорок в глазах.
Хорошо, когда мысли о ране съедают несколько остановок трамвайного пути.
А остальное – сущий пустяк. Синяки и ссадины на лице. И сейчас уже не вспомнить и не разобрать, что появилось в результате ударов в лицо, а что – от ударов во время падений… И какие из падений произошли во время драки, а какие – уже потом, когда пьяный ветер играл телом и путал ноги в тенях деревьев.
А может быть, и ничего…
Вот качнулись многоэтажные здания вместе с его телом, прямо на остановке. Но сейчас уже всё ерунда – глубоко вдыхать свежий воздух, аккуратно неся в себе ночную тошноту по глухому асфальту.
Теперь ведь стоит пройти два квартала – и его комната, где можно просто упасть и уснуть, вспоминая всё произошедшее как дурацкий сон. Дурацкий сон…
А может быть, ещё и с головой ничего. Без головы было бы хуже. Просто подержать её под тёплой водой – и кровавая корка растает сама, и не такой уж сильной окажется та пронизывающая боль. Всё растает само.
Днём стало теплее. Ночью уснуть на скамейке было вообще невозможно. Эдак невыносимо было некуда деться, натыкаться изнурённым взглядом на бетонные тени стен… Всё-таки удалось забраться в какой-то подвал и лечь на тёплую трубу – превратиться в ничто и слиться со всем так, чтобы задремать на полчаса. А потом – пронизывающий утренний холод, ожидание первого городского транспорта и две мятые последние сигареты.
Но в кровати будет гораздо лучше, чем в подвале на трубе.
В кровати будет лучше, чем везде.

*      *      *
Хорошо, когда нечего достигать, потому что предметы стали равны друг другу. Каждый предмет хорош на свой вкус – так что же? Пусть вкус у каждого свой – нам-то с вами что с того?
Только в такие моменты становится понятным, каким адским мучением является любая попытка достижения, которая обрекает человека переписывать тысячи раз свои чистовики, каждый из которых и без того является шедевром – здесь и сейчас.
И как поцелуй судьбы – понять всю тщетность достижения, не истратив на него большую часть сил этой жизни.
Заслужить поцелуй судьбы, наверное, просто – нужно, не стесняясь, первому поцеловать судьбу.
Опять – причудливые и могущественные горы кучевых облаков. Вечер бережно развёл их по краям небосвода, где они, отдыхая после тёплого весеннего дня, клубятся, не спеша рождая новые и загадочные образы.
Отрывки из ученических записей тяжёлых школьных времён… Отрывки сухих фраз, твёрдых конструкций… Конденсация пара, воздушные потоки, восходящие и нисходящие, атмосферные осадки… Навсегда, наверное, в прошлом…
Учителям не обмануть наши души.
Этот сухой конструктивный мир теперь навсегда останется позади. В это трудно поверить… Так устроен человек, что на протяжении долгих лет, страстно желая желаемого, закрывает его от себя туманом неверия в происходящее.
А здесь, ближе к центру, остаётся лишь небо, знакомая и вечно новая, открытая и неприступная лазурь.
Красиво. Если просто смотреть. Не подкрашивая целями, заботами и страстями. Не сквозь туман воспоминаний, неверия, мыслей.
Пусть вечер делает своё дело и уводит на край сознания последние облака дневных мыслей. Небо пластично, как крем, как пластилин, как глина. Небо, слепившее себя из себя же самого. Молчит, знает…
И хочется – и никак.
Это не ново, потому что происходит рано или поздно с каждым – когда неизъяснимая тоска по небу изгрызёт грудь до самого дна, до самого края всёразрушающего «всё равно». А без обрыва и прыжка – никак, иначе всё движение превратится в бесконечно-вечное сиденье на берегу.

*      *      *

Они стоят на берегу закованной в асфальт реки. Наблюдают за тем, как она терпеливо дышит в жёстких объятиях, со своей стороны наблюдая за человеком. Пока легко, это – неприметная первая половина дня, когда ухитряются вновь появляться на этих истоптанных до дна улицах.
День сумбурно бренчит на солнечной балалайке. И на какое-то мгновение вся эта балалаечная игра покажется герою настолько монотонной и бессмысленной, настолько избренчатся в его душе все эти многочисленные предметы, что, кажется, нет ничего страшнее этого солнечного сна, называемого жизнью. Мигом промелькнут в сознании кадры воспоминаний прошедших событий, которые обессмыслит кошмарный налёт этого мгновения. Да, тогда, когда они происходили в этой тягучей, но какой-то липковатой цепочке,  они ещё держали его привязанным к жизни… А сейчас всё, всё…
Если цепочка вела к такому ужасу – лучше бы её не было никогда.
Бесконечно звенит балалайка солнечного дня. И какая же сила заставляет кукол двигаться среди цветных декораций, кроме как нити, управляемые рукою? Какой же огромной должна быть рука, если её невозможно увидеть невооружённым глазом, сколько бы ни вращался, стоя на одном месте, вокруг собственной оси.
А сейчас всё, всё…
И мир исчезнет вместе… Не останется ни образов, ни правил, ни препятствий тогда, когда сопротивление достигнет предела.
А сейчас всё, всё…

*      *      *
Мобильный телефон стал резиновым и бешено прыгал в кармане. Но обжигал, был так горячо опасен. Врёшь - не возьмёшь…
Нужно бежать по городу. Сегодня непростой день. А может быть, он прост уже тем, что не осталось ничего, кроме как бежать. По квартирным агентствам, заскакивать в офисы, читать цветные вывески, видеть цветные лица.
Вся беда случилась тогда, когда цвета смешались друг с другом, их названия потеряли привязку к самому цвету… А надписи на вывесках, состоявшие из разноцветных букв, потеряли привязку к самим помещениям…  Вот в итоге и получалось, что всё можно было применить и привязать к чему угодно. Раньше всё было немного иначе, эх, чёрт…
Конечно, сейчас мне намного легче. Раньше нужно было следить за соответствием цветов, названий и помещений. Иначе всё могло перекоситься и получиться плохо. А сейчас что бы к чему ни прицепил – всяк хорошо. Но что-то есть и неприятное в этой отрывной лёгкости, с которой начинало нестись сознание сквозь пластичную и как будто стеклянную бесконечность.
И в тоже время… Цвета и названия офисов конкретны. Ведь не мог бы я найти агентство недвижимости, если бы не привязал взгляд к цветам в своём блокноте, цвета – к буквам, буквы – к словам надписи, надписи – к помещениям офиса…
Да где же то название, если есть лишь длинный белый коридор и подвешенные у потолка телевизоры? А в телевизорах – все кто угодно, ведь по каждому из них идёт отдельный канал. Вот уж где действительно можно привязать всё что угодно ко всему что угодно - и увидеть потом бесконечно много, как это на телеэкранах.
В офисе по вопросам аренды сидят две сексуально озабоченные женщины. Души подсохли, тела подчерствели – так что сейчас они наилучшим образом подходят для работы монотонной, но в то же время не лишённой прелести сплетен, обсуждений и возвеличивания личного времени.
- Да что же вы делаете? – кричу я, простояв два часа перед их столом, слушая телефонные речи и стараясь привязать их к бумагам на столе.
- Мы стараемся работать! – хором отвечают они, да таким тоном, что и вправду хочется в это верить.
- А, вот оно что! – отвечаю я и снова выхожу в белый коридор. Телеэкраны тянутся в два ряда, а на них – политики, маньяки, телеведущие, куклы… И ещё  я сам. И ещё всё, что угодно.